На столе лежал мой рюкзак.
Расстёгнутый, вывернутый, содержимое вытряхнуто на металлическую поверхность и разложено с аккуратностью хирурга, готовящего инструменты. Провода. Платы. Батареи. Грязные тряпки, пропитанные машинным маслом. Фонарик. Обрывки изоленты. Пакет с мясом.
И в центре всего этого, как улика на месте преступления, лежали два синих герметичных пакета. Один из них вскрыт. Плотный пластик разрезан ровно, скальпелем или канцелярским ножом.
На столе, рядом с вскрытым пакетом, лежала железа ютараптора. Бордовая, влажная, скользкая, размером с два кулака. Она поблёскивала в свете лампы, и от неё шёл слабый запах, специфический, мускусный, узнаваемый. Запах, который стоил пятьдесят тысяч кредитов.
За столом сидел человек.
Военный. Форма «РосКосмоНедра», но другого кроя, строже, темнее, с петлицами, которых я не видел у рядового состава. Погоны капитана. Лицо сухое, узкое, с глубокими залегающими складками у рта и внимательными серыми глазами, которые смотрели на меня так, как хороший рентгеновский аппарат смотрит на грудную клетку.
Волосы тёмные, коротко стриженые, с проседью на висках. Возраст неопределённый, где-то между тридцатью пятью и пятьюдесятью. Из тех людей, которые выглядят одинаково в двадцать и в шестьдесят. Давно он тут уже.
Особист. Безопасник. Контрразведка. Называй как хочешь, порода одна.
Он взял железу в руки. В перчатке, тонкой, латексной, медицинской. Поднял, повернул, осмотрел со всех сторон, будто оценивал камень на аукционе. Потом аккуратно положил обратно на стол.
Поднял глаза на меня.
— Ну здравствуй, «мертвец», — сказал он. Голос ровный, без интонации. Ни угрозы, ни дружелюбия. Голос человека, который задаёт вопросы профессионально. — Статья двести сорок пять, часть третья. Контрабанда биологических материалов в особо крупном размере. У тебя пять минут, чтобы объяснить мне всё.
Глава 11
Пять минут. Щедрое предложение.
Я смотрел на капитана. Капитан смотрел на меня.
Сто тысяч кредитов. Или пятнадцать лет. Иногда разница между этими двумя исходами определяется первой фразой.
Я выбрал правильную:
— Какая контрабанда, товарищ капитан?
Он поднял бровь. Едва заметно, всего на миллиметр. Для человека его породы это было эквивалентом театрального изумления.
— Вот эта, — он кивнул на железу. — На столе. Которая из твоего рюкзака.
— Я вёз это сдавать на базу.
Тишина. Лампа гудела. Где-то за стеной глухо хлопнула дверь.
— Сдавать, — повторил капитан. Без вопросительной интонации. Просто попробовал слово на вкус и нашёл его невкусным.
— Так точно. Я столкнулся с группой браконьеров в джунглях. Трое. Они потрошили тушу самки ютараптора. Потом на них напал самец. Одного убил, двоих покалечил. Затем ликвидировал обоих, когда они угрожали моей безопасности.
Я говорил ровно, без эмоций, как пишут рапорты. Факты, хронология, минимум прилагательных. Язык, который особисты понимают лучше любого другого.
— А железы? — уточнил капитан.
— Подобрал. Государственное имущество, — я кивнул на бордовый комок на столе. — Не оставлять же в грязи? «РосКосмоНедра» за каждый грамм удавится, вот я и проявил сознательность.
Капитан смотрел на меня так, как опытный сапёр смотрит на подозрительный предмет на обочине. С профессиональным интересом и здоровым недоверием.
Он знал, что я вру.
Я знал, что он знает.
Он знал, что я знаю, что он знает.
Старая игра. Вопрос только в том, кому выгоднее сделать вид, что все говорят правду.
— Сознательность, — сказал капитан. — Похвально.
Он снял латексную перчатку. Медленно, палец за пальцем, с аккуратностью хирурга. Положил перчатку рядом с железой. Откинулся на спинку стула, сказав:
— Допустим.
Я ждал. Когда тебя допрашивает профессионал, главное правило простое: не говори больше, чем спрашивают. Каждое лишнее слово — это патрон, который ты даёшь противнику.
Молчание затянулось. Капитан рассматривал меня с тем ленивым вниманием, с каким кот рассматривает мышь, загнанную в угол. Не торопился. Знал, что мышь никуда не денется.
Но мышь тоже кое-что знала.
— Там ещё коробка была, — сказал я. — В рюкзаке. С ампулами «Берсерка». Промышленная партия. Двенадцать штук, если не ошибаюсь.
Я смотрел ему прямо в глаза. Не моргал. Это был тест. Проверка на вшивость, если пользоваться терминологией, понятной обеим сторонам.
Капитан даже бровью не повёл. Лицо осталось таким же сухим, неподвижным, профессионально пустым. Только серые глаза чуть сузились, и в их глубине мелькнуло что-то быстрое, как рыба в мутной воде. Расчёт.
Он посмотрел на кучу вещей, разложенных на столе. Провода, батареи, платы, тряпки, нож. Посмотрел внимательно, будто пересчитывал.
— Не было никакой коробки.
— Действительно. Нет никакой коробки. — Согласился я на очевидный намёк.
— Видимо, ты выронил. Пока по лесу бегал.
Голос у него был ровный. Ни тени сомнения.
Я кивнул. Медленно, понимающе.
Вот и расклад. Чистый, как свежая рана.
Двенадцать ампул промышленного «Берсерка» перекочевали из моего рюкзака в карман капитана где-то между сканером на дежурке и этой комнатой. Профессионально, быстро и без следов. Видимо, не первый раз проворачивают подобное.
И железы сейчас уйдут туда же. Пятьдесят тысяч за штуку, сто тысяч за две. Плюс ампулы. Хороший вечер для особиста на фронтирной базе, где закон такой же гибкий, как резиновая дубинка.
Вася был прав. Половина базы левачит. И этот в первых рядах.
Меня это устраивало. Коррумпированный особист предсказуем, как минное поле со схемой. Знаешь, где что лежит, знаешь, куда не наступать. С честным было бы сложнее. Честный стал бы копать. А копать в моей истории было куда. Глубоко и с неприятными находками.
Капитан сгрёб обе железы со стола и убрал в нижний ящик. Ключ повернулся с сухим щелчком. Затем он открыл планшет в армейском противоударном чехле и начал листать.
Лицо его не менялось. Сухое, узкое, с теми же глубокими складками у рта. Лицо человека, который видел столько рапортов, что перестал удивляться содержимому.
— Теперь по тебе, — сказал он, не отрывая глаз от экрана. — У меня в списке прибытия пятьдесят голов «расходника». Одна не дошла. Списали в потери. Вместе с грузом и личным составом.
Он поднял взгляд:
— Ты должен быть мёртв, Корсак.
Слово «должен» прозвучало с лёгким нажимом. Не угроза, скорее констатация неудобного факта. Мёртвые не создают проблем и не таскают в рюкзаках контрабанду. А еще они не требуют оформления.
— Я должен был лететь со всеми, — ответил я. — Но полковник Зорин лично пересадил меня в инженерный аватар. Старый «Трактор». Проверьте логи.
— Зорин? — капитан чуть наклонил голову. — Лично? Протекция?
— Нет.
— А что тогда? За какие заслуги полковник Центрального управления лично возится с рядовым расходником?
— За боевые.
Капитан помолчал. Посмотрел на меня оценивающе. На грязь, на засохшую кровь, на правую руку, примотанную к телу проволокой.
— Позывной?
— Кучер.
Он не отреагировал на позывной. Либо не слышал, либо умел не показывать своих реакций.
Пальцы быстро забегали по экрану планшета. Я слышал тихие щелчки виртуальной клавиатуры и гудение лампы. Больше ничего. Комната допроса была звукоизолированной, и тишина давила на уши ватной подушкой.
— Связи с Центром нет, — сказал капитан через полминуты. — Канал лёг позавчера. Квантовый ретранслятор барахлит, а проводной дублёр перегружен из-за… — он осёкся, будто проглотил слово. — В общем, подтвердить у Зорина в данный момент не могу.
Из-за чистки. Массового удаления файлов перед комиссией. Ева говорила: трафик к серверам хранения вырос в двенадцать раз.
Капитан ещё раз посмотрел на экран. Хмурился. Листал, тыкал, снова листал.
— Но аватар наш, — сказал он наконец. — Серийный номер совпадает. Класс «Трактор», инженерная серия. Списан три недели назад, отправлен на утилизацию. По базе провести забыли.
